Звезда, луч второй. Мандельштам

Я все думала: какое стихотворение прозвучит первым в спектакле «Гоголь-центра» «Мандельштам. Век-волкодав»? Выбор оказался небанальным. «Когда я свалюсь умирать под забором в какой-нибудь яме…» – это перевод с грузинского. Поэт Нико Мицишвили, расстрелянный в 1937-м, пророчески написал эти строки еще в 1921-м. Так все сразу встало на свои места: постановка Антона Адасинского (вторая в замечательном поэтическом проекте «Звезда», придуманном Кириллом Серебренниковым) – она о страшном, о последних годах затравленного властью поэта, о лагере, где сгинули миллионы и где в декабре 1938-го под Владивостоком умер Мандельштам. Поэтому и появляются в самом ее начале, как будто из-под земли, прямо из преисподней, не люди – упыри на копытах с руками-рогатками. Это они будут вершить чужие судьбы, и это в их мире, где главный пейзаж – бескрайние гулаговские просторы с электрическими столбами, прозвучат гениальные строки, очевидно, для некой гармонии мироздания. И толпа заключенных в черных одеждах с босыми ногами будет жадно их слушать.

Густой нарочитый грим, резкие напряженные звуки и неприкрытый пафос – все это не слишком принято в современном театре, все это легко вынести за скобки хорошего вкуса. Постановщик сразу берет очень высокую ноту и старается ею разбередить, потрясти зал – с теми зрителями, кто существует с ним на одной волне боли и страсти по отношению к Мандельштаму, ему это вполне удается. На сцене двое – он и она, поэт и его муза, «нищенка-подруга». Филипп Авдеев внешне поразительно похож на своего героя, а лучше Чулпан Хаматовой никто, кажется, не сможет сыграть Надежду Яковлевну. И неважно, что автор называет их «Поэт, Глаз Божий, червяк» и «Душа гулящая, мать, тень, веревка», – в придуманной им богатой смыслами фантасмагории каждый все равно увидит и поймет свое, глубоко личное. Вдруг, например, посреди почти что босховского мрака возникает тема детства, невинности души – из гумилевского «только змеи сбрасывают кожи», из мандельштамовского «только детские книги читать, только детские думы лелеять» – и в руки жертв, воздетые к небесам, поэт, улыбаясь, вкладывает игрушки и елочные блестящие шары. Или заключенные меняют черные пальто на белые дейнековские одежды – вспоминается его безнадежная попытка: «я должен жить, дыша и большевея…» Их танец физкультурников и упоенное поигрывание мускулами выглядят почему-то еще более устрашающе, чем реальная расправа упырей над их жертвами. Может быть, потому, что мы-то уже хорошо знаем, что за чем следует. 

Топор на сцене напоминает Ахматовские строки «Страх, во тьме перебирая вещи, лунный луч наводит на топор»

Вообще стихи Мандельштама звучат поразительно современно. Он здесь не надмирный великий поэт, эталон смысла и вкуса, а сегодняшний, обжигающий своим словом в мире, где на наших глазах новые упыри ставят памятники Сталину и Грозному. И точно так же, как раньше, собираются прикармливать или убивать – это уж как им заблагорассудится – тех, кто пошел к ним на службу. В спектакле есть безжалостная пародия на сталинский писательский съезд: труженики пера мычат что-то нечленораздельное, но с гневом и страстью, соревнуясь в этой эмоции друг с другом. Потом ползут на коленях за пайкой, и уже не разберешь, зэки это или властители дум.

Главные стихи озвучены женским голосом – и это дань памяти великой вдовы, благодаря которой они до нас и дошли. Чулпан Хаматова превосходно – как, впрочем, все, что она делает, – читает и «аравийское месиво, крошево начинающих смерть скоростей» про «миллионы убитых задешево», и «мне на плечи кидается век-волкодав», и знаменитое, стоившее поэту жизни «мы живем, под собою не чуя страны». Сколько их тогда было, великих, а только один про это написал, причем с почти публицистической простотой. Впрочем, когда он писал о большевиках сложно, тоже все становилось понятно: «твой каменноугольный могучий мозг – гори, гори стране». Мрачная картина людей в лохмотьях, запах смерти, разлитый в воздухе, страшные танцы жертв и палачей заставляют вспомнить еще одно высказывание на эту тему, гениальный последний фильм Алексея Германа «Трудно быть богом». Не каждое время так упорно порождает столь апокалиптические видения. И не каждое время испытывает такую настоятельную потребность в поэзии – можно вспомнить еще переворачивающий душу спектакль Алвиса Херманиса «Бродский / Барышников».

Слова Поэта (Филипп Авдеев) лишь кажутся мыльными пузырями, на самом же деле они остаются навсегда

В пластических работах Адасинского всегда было много удачных находок, отдельных выразительных метафор – но в этот раз они оказались сцеплены, спаяны силой поэтического слова. В дощатый помост вонзаются топоры – невольно вспоминаешь и «звездный луч – как соль на топоре», и ахматовское «страх, во тьме перебирая вещи, лунный луч наводит на топор». Двое тащат длинную доску – это и их Голгофа с крестом, и страшное расстояние, мешающее соединиться, и качели из прежней жизни. Образы постановки как бы деликатно следуют за стихами, предлагая свое субъективное, но в высшей степени искреннее их толкование.

В спектакле два финала. Один – философский: «о, как же я хочу, нечуемый никем, лететь вослед лучу, где нет меня совсем!» И «шепотом лучу тебя, дитя, вручу»… Другой – совсем простой: Хаматова читает душераздирающее письмо Надежды Яковлевны, написанное любимому человеку в никуда, в вечность, – его и на бумаге невозможно видеть без слез, не то что слушать со сцены. Потом актриса идет куда-то как по краю земли, садится как андерсеновская русалочка на утес – и перед ней на стене возникает портрет Осипа Эмильевича. Плоско, буквально? Возможно. Но горло перехватывает. И мертвая тишина в зале. И это тоже память о Мандельштаме: «на стекла вечности уже легло мое дыхание, мое тепло.С