Кто такой Кузмин, и почему он оказался в одной компании с Ахматовой, Мандельштамом, Пастернаком и Маяковским

В «Гоголь-центре» очередная премьера: в среду 8 марта на сцене театра покажут спектакль Владислава Наставшева «Кузмин. Форель разбивает лед» — четвёртый спектакль из цикла «Звезда», посвященного творчеству пяти поэтов Серебряного века. Так, уже вышли «Пастернак. Сестра моя — жизнь» Максима Диденко, «Мандельштам. Век-волкодав» Антона Адасинского и совместный спектакль Аллы Демидовой и Кирилла Серебренникова — «Ахматова. Поэма без героя». Премьера постановки по Маяковскому Филиппа Григорьяна запланирована на декабрь этого года. Наконец, на этой неделе выходит новый спектакль рижского режиссера Владислава Наставшева, посвященный последней книге стихов авангардного поэта начала прошлого века Михаила Кузмина.

Личность Кузмина — петербургского поэта, прозаика, драматурга, композитора и первого открытого гомосексуалиста в писательской среде России начала XX-го века — остается малоизвестной для широкой читательской аудитории. В его биографии до сих пор много темных мест — даже для специалистов — причем зачастую благодаря его же стараниям. Всю жизнь Кузмин окружал себя тайнами, всевозможными мистификациями. Ходили слухи, что в пору своих религиозных исканий он жил в старообрядческой деревне на крайнем севере. Другие считали его ярым католиком, практикующим самобичевание. Он постоянно врал про свой возраст, знакомясь с новыми молодыми любовниками, потому точная дата его рождения стала известна литературоведам только в начале 2000-х. Кузмин был человеком сложным, с трудом разгадываемым, а потому — непринятым многими современниками. Так и его поэзия — темная, сложноперевариваемая — казалась непонятной, неестественной — такой она остается и сейчас. Непривычность и оригинальность поэзии Кузмина, вызывавшие в пору Серебряного века широкое обсуждение и споры, которые сделали его едва ли не самым известным поэтом-скандалистом своего времени, привели к нынешнему забвению в современной читательской среде. Парадоксальная и сложная, поэзия Кузмина попросту игнорируется, поскольку не укладывается в рамки массовой культуры, привыкшей к уютной и ясной простоте. Между тем Кузмин — поэт значительный, сложный и сильный.

Жизнь Кузмина была разнообразной, противоречивой, как и он сам, как и его творчество. Одинокое, печальное детство в дворянской семье, патриархальные нравы, дружба с девочками и игры в куклы, отчужденность от родителей, которые «скрытные, замкнутые, были скупы на ласки» — как писал он впоследствии в своих дневниках. Затем Кузмин переезжает в Петербург и поступает в консерваторию, где начинается его страстное увлечение музыкой и поэзией — бурная молодость с нескончаемыми метаниями. Постоянная перемена адресов в Петербурге, разные любовники: одноклассник-гимназист, князь офицер конного полка, женатый писатель. В эти годы Кузмин находится в бесконечных творческих поисках: сюрреалистические стихи, непонимание, едва ли не вражда с поэтами-современниками. Увлекаясь французскими композиторами-импрессионистами — Клодом Дебюсси, Эриком Сати, — он преклонялся перед Моцартом, Верди, Паганини. Работал Кузмин страшно много, но все как-то наспех: незавершенный перевод «Дон Жуана», блестящая, но неоконченная работа над сонетами Шекспира, многочисленные неопубликованные, потерянные рукописи и тут же одиннадцать книг стихов, увидевших свет еще при жизни поэта, — редкая удача в 1920-е годы. Но, несмотря на эту скандальную известность, — постоянная нищета: зимой у Кузмина не было теплого пальто, а зачастую ему было нечего есть. Бесконечные долги и ссуды. Его постоянно кто-то опекал, содержал, подкармливал: нескончаемые доходные дома в списке его петербургских адресов сменяют ночлежки, квартиры друзей, «башня» Вячеслава Иванова, и наконец — Мариинская больница на Литейном проспекте — последнее пристанище поэта после жалкой советской старости, проведенной в безвестности, на которую, однако, пришлось появление одного из его шедевров, — сборника «Форель разбивает лед»: эту последнюю книгу стихов Кузмин создал уже на шестом десятке.

Поэзия Кузмина — неоднозначная, непонятная, но своей загадочностью восхищающая и завораживающая: такой она представлялась многим современникам, такой она остается и сейчас. Кузмин не вошел в общепризнанный поэтический пантеон Серебряного века — впрочем, своему поколению он отвечал взаимной нелюбовью. Настоящим гением считал только Хлебникова, в 1920-е интересовался обэриутами, ценил раннюю прозу Пастернака, в которой ему слышались обертоны собственного творчества. И всё. К Ахматовой он относился сдержано, как и к акмеистам, многие из которых вдохновлялись его поэзией, — он же отзывался о них иронично, считая Гумилева безнадежным, а Георгию Иванову, по его словам, «всюду мерещился один фарфор». Между тем, его поэзия — принятая современниками и непонятая ими же — сейчас оказывается чрезвычайно привлекательной: пытаясь найти в странных и непривычных стихах Кузмина желаемую поэтическую ясность, мы находим совсем не то, что ищем, но то, что оказывается куда более важным, чем наши чаяния, — это гипнотическая таинственность искусства. Необъяснимое наслаждение от поэзии Кузмина сродни тому первобытному голоду по новому, природа которого остается для нас загадкой, ведомые которым мы, завороженные, стоим в галерее перед неприятными, но чарующими картинами Фрэнсиса Бэкона, восхищаемся музыкальностью четырех минут тишины Джона Кейджа, не можем оторваться от череды странных, пугающих, поистине жутких образов Дэвида Линча. Так же и с Кузминым: мы не понимаем, что эти стихи делают с нами и как они это делают, их невозможно осознать до конца. Эта тайна, пожалуй, главная черта современного искусства, и поэзия Кузмина, в таком случае, пусть почти столетняя, представляется чрезвычайно современной.

Проект «Звезда» — это уникальный диалог двух художников разных эпох. Все три спектакля, уже вышедшие в рамках проекта, музыкальны, пластичны, загадочны, как и поэзия, к которой они обращаются. Таким, скорее всего, будет и спектакль Наставшева — это четвертая постановка режиссера в «Гоголь-центре», и все три предыдущие спектакли отличаются метафоричностью, сценическим минимализмом, музыкальностью. «Зритель сам решает, что ему увидеть», — так он характеризует одну из своих постановок — так можно описать и впечатление от поэзии Кузмина. Наставшев привык работать с необычным материалом: это и античная трагедия («Медея»), и театральное переосмысление киносюжета (спектакль «Без страха», основанный на фильме Фассбиндера «Страх съедает душу»), и постановки текстов Бунина и Тургенева — поэзия Кузмина, которую режиссер представит в новом спектакле, не исключение.

«Звезда» — это цикл не просто о пяти поэтах-ископаемых из прошлого века, от которых остались только их стихи. Это пять историй о настоящих людях, живых, это мартиролог, объединяющий пять жизней, пять трагедий, пять жертв истории. Мученичество поэта — вот о чем спектакли цикла, вот, что объединяет пятерых гениев русской поэзии — и Кузмин в этом списке, безусловно, не случайно.